Евдокитайская неправда

о весне, слово "хуй" прописано три раза - всех дел на копейку ( Collapse )

Чужие здесь не ходят. Которые ходят - так чтоб им ходить безбедно - под своих делаются.
И вдруг прилетели птички, колибри калиброванные, яркие, звонкие, чуда из ниоткуда.
Стайкой посреди магазина сбились, лопочут по-своему, а все продавщицы сиськи за прилавки свесили и дивятся с прищуром.
Не каждый же день такое, да и в первый раз, пожалуй.
Остальная публика, являя личиками триумф волиломброзо, чуть не в кольцо берет, так интересуется. Местные жулики добродушно ржут в горло - велкам, блядь!
И только одна старуха с жалостью, ей же положено так, от лет, от бед, - ой, ребятки, хоть вы целыми домой-то доберитесь.
Рабочий поселок, вечер в ночь скоро.
Мы крутимся у зеркала, опровергаем (ли?) теорию, но обезьянами по-волчьи воем, раз живем.

Вечерами танцевать.
Внезапно, как крадущийся пиздец, как сутки в реанимации, как любовь, как понос и золотуха, как разбитая костяная чашка.
И расшвыривая коробки, и ударяясь бедрами, локтями о дверцу шкафа, и вырывая друг у друга любимую пару туфель, и одна остается босоногая имени дункан, а другая победительно кольцует щиколотки тонкими ремешками.
Ему, голосистой бочке в расшитом золотом халате в пол, удавался ли его сиртаки?
Мы даже не ходили, мы ползали под стол тогда, а он все пел дрожаще - we shall dance.
У нас порваны в схватке кружева, но сухожилия, связки целы.
Каменная клетка, двадцать метров паркета квадратных, невидимая черта делит пополам пол, день, ночь, сорок восемь.
Диваны вжимаются в стены, мы выжимаем слезы глазами, ты танцуешь на пальцах, чтобы быть выше, мне легко до потолка неба на костылях каблуков.
И раз, и два, и три, и четыыыррре (тело помнит)
Музыки нет, только пульс-бит на шеях-выях.
хаха

всякую хуйню москва.
Заказываю оборудование - хуемое, дайте нам этого, а того не надо, габариты и вес на контейнер.
А контрагент(по голосу мужык) до того любезен, что - счетик сейчас выставим, вы денежки отправляйте, мы доставочку сделаем.
Ну я что делаю? Платежечку, блядь, забиваю.
Карлики и пидарасы, думается отсюда. Или половые трактирные, что прежде.

Дороги делают свое чорное дело - накатистостью, высотой ли, тяжестью ли, они здорово смещают первый водоносный горизонт, верховодка обживается на земле, и по обочинам теперь мелкие болота. Тянутся камышные и рогозные километры, в сумерки гонят туман, а еще там живут ондатры zibethicus, от латинского обзывания нипричемных цивет. Где-то в рыжем крысьем мехе прячется источник циклопентодеканона и туляремии, но мне их не надо. Мне вообще ничего не надо, и я просто так, за компанию.

У бурятца пика, он идет на охоту. Я с пустыми руками, но тоже иду. Значит, мы идем вместе, скрипим пимами по снегу. От мороза земля втягивает живот, площится, и горизонт будто вогнутый навсегда. Мы идем ебанутой колонной, я впереди не спешу, а он след в след. Это все из-за охоты, вот ведь охота мне было.
Пришли на болото, там хатки с осени подросли. Лихо накиданные огрызки рогоза, ниф-нифовские соломенные домишки, пирамиды во льдах.
- Давай лежать в засаде, - говорит наследник, и рухает на лед отмораживать всякое добро.
Я тоже рухаю, иначе никак - на мне несгибаемый тулупный короб. Ондатрам похуй наши локальные землетрясения, они в домике.
Мы лежим и морозим всякое добро, между нами лежит пика. Еще у нас иней на ресницах, их смешно расцеплять. Я говорю бурятцу - зря сейчас бить их, мех не нарос еще, только он меня не слушает, ему пика в руку сама ложится. Это заметно всегда, когда так.

Болота сейчас что слоеный пирог, вода, лед и сверху взбитыми сливками снег, от него бело. Только вокруг хаток подтаявшие темные круги, и пацана осеняет - там тепло.
- Смотри, смотри, тепло им там, спят поди, - говорит.
И придумывает много всякого, как ондатры в хатках спят, прячут под бока детенышей и носы.
- Мы в засаде или чо? - спрашиваю.
- Да ладно, пошли домой, все равно у них мех не нарос еще, - врет тщательно и справедливо от тех темных кругов на льду.
Мы выковыриваемся из засады и идем колонной домой по обратным следам.
Я вряд ли скажу ему, что круги не потому, а по другому - обычно мало говорю же я.

Иногда так бывает, что пора. Вместо детских "почему всё?" застревает неуходящее "нахуя оно же?". И недайбох пойти искать того смысла.
Потом саму себя обыщешься, - собака след не берет, товарищ майор.
Где-то близко уже, и ничего не читается, не говорится, не дышится, не спится, хотя все есть и получается тоже.
Олька говорит "поеду мозги поправлять", это значит к старухе Мемельке в степь. Я самонадеянно туда же, вдруг мне есть что поправить.

Дом построили после войны, он насыпной и на земле стоит, на малом фундаменте. Строят каркас в каркасе, междустенье засыпают опилками и мхом, внутри сырая штукатурка, вместо фресок трещины времени. Крыша проткнута печной трубой, окна одноставные в наличниках. Вход мне не по росту, не забываю кланяться. В досках потоплены рыжики гвоздей, а сами они занозистые, серые от дождей на солнце.

Старуха погоняет нас перед соседками - "девки с гостинцами" - что мы не пустые приехали, бурятца не скажу как, но его ласково.
Гринпис идет нахуй и не сворачивает - меняю кожу, только что оземь не ударяюсь, сшелушиваю с себя легкомысленные одежки, шпильки на пимы меняю без сожаления, захожу в тулуп не своего размера как в гости насовсем, шапка пиздец треух разбойничий, со мной с одного года, наверное. Гламур? - проверяем с Олькой друг дружку, - гламур, блядь!

Земля бесснежная, как и зима. Старуха бормочет себе под нос, стучит клюкой в мерзлый песок, говорит - неукрытая земля-то, ой-ой.
И как в сказке, ею нечитанной, велит тащить перины на двор, холодить и выбивать. Я слушаюсь на пол-слове, очень надо это сейчас - чтобы велели мне вольной, чтобы по старшинству. Выбиваю из себя душную пыль, скучные мысли, холожу голову, и жарко.

Дом на земле, от пола - холод, из печи - жар, гольфстрим и лабрадор, и воздух мешается ложками в кружках с чаем, в чае - молоко. Вместо музыки звякает монотонно дверь в притворе, баловство для ветра. Все звуки-звяки-скрипы-шорохи собираются в засонную колыбельную. Спать мне на трех перинах как принцессе, да не так. Невесомость всего от всего, здравствуй, Гагарин. И потом утром забыла, что снилось.

Снег от битья перин пошел через два дня, так замело, что еле дверь отворили.

По мелочам размениваться - не наш стиль. Если уж прикопать,так не абы кого, и понадежнее.
Года три назад Олька с обычной непосредственностью позвонила мне ночью, чтобы сообщить "я употребляю вот".
- Заметно, - говорю. Голос у нее тщательный становится в смысле произношения, и грустит.
- Да я по делу звоню. Ты бельмондо знаешь?
- Кого?
- Ну из актеров он, еще личико все пожеванное, знаешь?
- И что?
- Так он помер взял.
Бурятке я обязательно верю, это надо. А раз бельмондо у нас не в своих, деньгами вроде не должен, то и ладно. С кем не бывает.
Стали мы дальше жить целых три года. Только недавно прочитала, что сын скульптора тоже живет себе и даже в хуй не дует. Я к подружке - оживлять мужика.
- Оля, Оля, как ты могла?
Она засмущалась, захмурилась, но чует, что надо наступать, и поэтому:
- Дак все равно ведь помрет!

А здесь не холода, здесь морозы. От холода зябко и до костей стыло, от мороза весело и щипко, это хорошая разница.

Я, то есть. Ну, предположим, не королева, и не ахуела. Но подивилась немало внезапной своей кончине не от слова кончить.
Так что откапывайте в обратку - все же люблю сама даты назначать.
Еще вопросы имею – куда деть сиськи, если я вдруг мужик? И где нашарить хуй?
Ничо, что я так сдержанно про это новое для меня?

апд. сукаразозлиласьнепошутке
впервые на арене цирка, я ебу или меня?

Тут в пробке побывала, непуганная же я. У нас-то их не случается, так я специально поперлась в ебаную цивилизацию. По делу, по большому( не срать). Оседлала таксомотор и в адрес. Тогда и случилась пробка на полчаса, мне как год за три пошло, со всей радугой эмоций. Неправильно это, ведь жизнь - она в движении хотя бы, не говоря уже о чужом присутствии.
У таксистов беззащитные затылки очень.
Обратно возвращалась в компании миссионеров-мормонов, селян с голубыми глазами. Они роняли крошки печенья в страницы своих божественных книг и улыбались добром, не по нашему.

Что я сделала для хип-хопа в свои годы - ничего. Это лучшая музыка для тренировок, заглушающая лязг железа и щебет девиц в зале.
Звуки и запахи - топливо для машины времени в обратно, бесплотным ветерком в простинасгосподи девяностые:
- кухня, деревянные скамьи и стол, каторжанские барельефы на стенах, в пику строителям Тадж Махала пестрящие деталями библейских историй
- он греческий бог и римский легионер со сбитыми казанками, каждый день приносит черный шуршащий мешок с деньгами
- она высокая, выше меня, в фланелевом халате и родинках, запускает руки в мешок и шуршит гознаковской подержанной бумагой
- он ест котлеты и смотрит, как она шевелит губами, выдвигая вперед нижнюю челюсть
- я в гостях без звука смотрю scarface и заливаю в уши house of pain, чтобы не слышать звука денег - нигде
- тогда впервые в голове распускаются цветы, моя болезнь
Не за что умирать, пис пьюк.

Перехожу на личности и в настоящее. Мы с бурятцем дрыгаем башками в такт ритму буфера и ржоом. Олька ворчит "ишь бубнит, пиковый" и обзывает нас двадураками. EmMathers хоть не негр читает нам смешные истории лучше всех на свете, лучше всех.
And if you ask me to daddy's gonna buy you a mockingbird
I'ma give you the world
I'ma buy a diamond ring for you, I'ma sing for you
I'll do anything for you to see you smile
And if that mockingbird don't sing and that ring don't shine
I'ma break that birdie's neck
I'd go back to the jeweler who sold it to ya
And make him eat every carat, don't fuck with dad